А Б В Г Д Е З И К Л М Н П Р С Т У Ф Х Ч Ш  
Шестакова ЮлияШойхет РоманШундик НиколайШаврин ВалерийШкольник ЛеонидШульжик Валерий

Ш

ШЕСТАКОВА Юлия Алексеевна

Шестакова Ю.

Родилась в деревне Черновка Свободненского района Амурской области 20 мая 1914 г. в семье крестьянина. Окончила литературный факультет Иркутского пединститута. Приехала в Хабаровск в 1938 г., начала работать разъездным корреспондентом «Тихоокеанской звезды». В 1951г. вышла книга очерков и рассказов «Новый перевал». Потом выходят сборники «Вместе с друзьями», «Золотые ворота», «Серебряный ключ», новеллы «Лесные ветры», «Огни далеких костров», книга рассказов и очерков «Люди — звезды».

Занималась переводами, переводила с бурятского, якутского, украинского, болгарского языков, но своим кровным делом считает развитие литературы малочисленных народов Дальнего Востока. В ее переводах известны стихи нанайцев А. Самара, А. Пассара, поэма В. Заксора Ю. А. Шестакова — редактор-составитель сборника писателей народностей Приамурья и Северо-Востока «Таежные родники» и сборника молодых национальных поэтов Приамурья «Весенний ледоход». По ее инициативе был создан первый в стране совет по художественным переводам с языков народов Севера при Хабаровской писательской организации.

Заслуженный работник культуры РСФСР, награждена орденом «Знак Почета».

Член Союза писателей СССР (России). Умерла в марте 2002 года.

ПОЛЕ МОЛОДОЕ
Отрывок из романа

А ты помнишь, Евсей, как зимой сорок второго года мы с тобой оказались в Пограничном районе? Это была наша молодость, трудное время, и мы оба по командировке от газеты должны были добираться на своих двоих из деревни в деревню, чтобы сделать полосу о героях тыла?

Мы презирали голод и собственную усталость, потому что знали: все наши мытарства тысячу раз забудутся и померкнут перед тем, что творилось на фронте.

Помнишь, ночь застала нас в дороге, а до ближайшего села было километров пятнадцать, наверное, а лошаденка-то, запряженная в сани-розвальни, все потрухивала мелкой рысцой, и мы страшно замерзли.

Везла нас молодая женщина, муж у нее на войне пропал без вести. Перед тем как мы выехали с ней из Васильевки, помнишь, ты ее сфотографировал у коновязи? Уже в дороге, как сейчас вижу, она махнула рукой на голые кусты черемухи. Ей были родными эти черемушки, потому что (если б мы знали!) сколько она там песен пропела под гармошку…

На закате солнца белая степь стала красной, помнишь? Наша возчица притихла. Может быть, пожалела, что не сдержала слез и слабость выказала перед нами? А может быть, просто думала про свое, вспоминала… Это же солдатка была. И мне в своем очерке хотелось упомянуть о ней. Да вышло так, что ничего особенного не оказалось в этом — мало ли таких солдаток, которые тосковали по своим мужьям, было на нашей земле? И суровый наш редактор, не допускавший в газете печальной лирики, вычеркнул этот эпизод.

Нам говорили, что в степи есть волки. Когда стемнело, мы стали оглядываться по сторонам. А она и виду не подавала, что боится. Она была повязана белой шалью. На ней был мужской овчинный полушубок, большие валенки. Помнишь, как эта женщина, по-ямщицки подпоясанная кушаком, приподымалась на санях, чтобы взмахнуть кнутом, и когда она понукала бедную лошаденку, то вся степь отзывалась на ее крик…

Эх, и замерзли же мы тогда! У тебя-то унты были, а я — в сапогах. Ноги отогревались только на бегу. Ни зимовья, ни захудалой избенки. Кругом лежала белая равнина, испещренная кустиками, и по ней еле заметно вилась дорога. Под луной поблескивал накатанный розвальнями след.

Я все чаше стал вылазить из саней, бежал, притопывая сапогами, а до села еще было далеко. Ты помнишь, Евсей, как эта женщина остановила лошадь посреди дороги, сняла свои валенки и велела дать ей сапоги? Мне было неловко, но вы с ней, как сговорившись, твердили свое: «Снимай!» И мы дважды менялись обувью.

Вот, наконец, и деревня показалась. Теперь я знаю, почему наша возчица не пошла с нами в ту избу, где светилось окошко, а высадила нас в проулке и сказала: «Ступайте к нашим, там вас пустят… Скажите, что я вас послала».

И мы пошли, вернее, побежали, насколько это было возможно. Мы отворили избу без всякого стука. Петух встретил нас своим пением. Должно быть, время двигалось к полуночи.

Услышав, как хлопнула дверь, на печке зашевелилась хозяйка и громко спросила: кто там? И тотчас же из другой половины избы вышел хозяин, старый и седой. Мы сказали, что очень замерзли в дороге, что везла нас почтальонша, и попросились переночевать. В избе пахло кизячным дымом и хомутами. Но какое это имело значение? Нас окутало пьянящее тепло жилья.

Пока мы раздевались, хозяин расспрашивал: кто мы да откуда? Потом он взял в руки лампу (она была без стекла) и, загораживая ладонью чадящее пламя, прошел в ту половину избы, откуда только что вышел. Мы снимали пальто и шапки, потихоньку переговаривались меж собой. Мы ведь были уверены, что все спят… Поэтому старались не шуметь.

Ты помнишь, Евсей, как мы прошли во вторую половину избы? Старик, нечаянно погасивший огонь, сказал виновато, что не станет больше тратить спички, можно и без огня обойтись. И мы пошли за ним, отыскивая на ощупь место, которое он отвел для нас. В темноте, едва различая окна, мы поняли, что находимся в горнице, где кроме нас был еще кто-то, потому что до нашего слуха доносилось чье-то сонное бормотание, зевки, чмоканье… И мы, не раздеваясь, рухнули на широкую деревянную кровать.

Что говорить, это было блаженством: после долгой дороги, с мороза очутиться в теплой избе, прильнуть щекой к мягкой подушке, чтобы ничего уж больше не видеть и не слышать, а только спать, спать… Единственное, что нас донимало, был голод. Мы очень хотели есть. Но старались не думать об этом и быстро уснули.

А утром… ты помнишь, как это было, Евсей? Я почувствовал, что кто-то теребит меня за рукав пиджака, и открыл глаза. У кровати стоял ягненок. Он хватал мокрыми губами одежду и жевал. Я подумал, что ты еще спишь, и толкнул тебя в бок. Но ты уже проснулся и раньше меня увидел это. Как мы захохотали!.. В горнице, кроме нас, были только ягнята и еще красный теленок. Он бегал из угла в угол, скользил на мокрой соломе, задирал хвост и тыкался мордочкой в велосипед, стоявший в углу.

Сквозь оттаявшие окна пробилось солнце, безжалостно осветив тусклый, сиротский мир этой горницы, занятой новорожденными ягнятами да теленком. Там, если ты не забыл, еще комод стоял, заваленный тряпками, и на нем был голубой патефон. И еще на этажерке лежало несколько книжек, а сверху по косякам окон свешивались пучки сухого укропа, которые мы ночью приняли за цветы. Дверь в маленькую комнату из горницы была закрыта…

Мы уже встали, когда вошла хозяйка — высокая, чуть сгорбленная старуха, в черном платке, опущенном до бровей. Она стала извиняться за то, что в горнице так уныло и не прибрано, вынесла хомут, лежавший у порога, и позвала нас завтракать. Пока мы умывались, поливая друг другу из кружки, хозяйка объяснила нам, что сама она вот уже вторую неделю болеет, а старик работает в совхозе конюхом и там, на конюшне, пропадает целыми днями. Иногда хомуты берет домой и сам их тут починяет. А невестка почтарем заделалась. У нее мать в Тарасовке болеет, так она чуть что и там.

На печке сидел маленький мальчик и молча, как взрослый, следил за нами, потом заплакал, попросился к бабушке, она взяла его на руки, посадила у стола на лавку, чтобы покормить.
— Не плачь, касатик. Вот папка твой придет домой и на машине тебя покатает. Не плачь… — Она вздохнула, покачала головой. — Ох, горюшко… тоже на моих руках. Отец воюет, а мать трактор себе к весне ладит, целыми днями на ремонте. Не женское же это дело — трактор, а вот, видишь, пошла… Стало быть, надо…

Мы сели за стол и прямо-таки опьянели от запаха свежего хлеба, толченой картошки и сала. Она подала нам вчерашние щи, сама же сидела пригорюнившись и все угощала нас:
— Ешьте, миленькие, на доброе здоровье. Хлебушко у нас есть еще. Не бедствовали мы. Сын тоже трактористом работал. У нас тут и в колхозах хлеба хватало, не так, как у других. Послышишь там вон, по таежным деревням все, бывало, жалуются, что в колхозе плохо, да займовать идут. У нас-то всего было! И как жили, как жили, боже ты мой… А теперь вот война подкосила… Сыночек-то наш сгинул без всякого последствия. — Она вдруг заплакала горькими, безутешными слезами, и голос ее зашелестел, как сухая трава против бури: — Какже он мог пропасть без вести, сыночек наш? Куда же он девался? Если бы раненый был или контузия, подобрали бы его. А то не знаешь, что и думать. Он же не муравей, чтобы немец его растоптал сапогом и конец… Такой красавец был, аккуратный такой работник. А уж как на гармошке играл! И пожить не пришлось. Жену вон молоденькую оставил. Живи теперь как знаешь…

Мы не находили слов, чтобы утешить ее. И мы, Евсей, придумывали с тобой разные истории о пропавших без вести солдатах, которые после долгих мытарств возвращались в строй.
— Берите хлебушко, ешьте, миленькие. Это он еще заработал хлеб-то. И кружка, из которой пьете, тоже его…

Помнишь? И хлеб тот показался нам горьким, как полынь…

Мысленно разговаривая со своим другом, Якушев представил себе давно уже отлетевшее время. Не верилось… Да была ли та зимняя ночь в степи, с морозом и санной дорогой, со слезами солдатки? Якушев решил, что он непременно напишет Евсею о том, как встретил в поезде ту женщину, которая везла их когда-то в Отрадное и потом долгие годы, грустно улыбаясь, смотрела на Якушева с фотографии, взятой у Евсея на память.

ОН ЛЮБИЛ ЭТУ ЗЕМЛЮ
Отрывок из книги

Вести бывают подобно тайфуну, внезапно налетят невесть откуда и взорвут воздух на широком пространстве. Вот так и тогда было. Казалось, в мире вес замерло, мы ждали подробных известий, прислушивались и на что-то еще надеялись… Увы… Фадеев ушел из жизни… Многим из нас он помог, не подозревая о том, что был великим учителем. В истории советской литературы Фадеев занимает особое место. Его романы, повести, рассказы, его доклады, выступления на писательских съездах и пленумах, наконец, вся жизнь этого человека, целеустремленная, яркая, с самой юности отмеченная партизанскими походами за Советскую власть, — все это уже достояние истории и тем не менее близко нам и необычайно дорого.

Не берусь и не ставлю своей задачей говорить о том, какое громадное значение в художественном развитии нашего народа имеет творчество Александра Фадеева. Это большая и совершенно особая тема. Мне предстоит только поделиться своими впечатлениями о том времени, когда Фадеев стоял во главе Союза советских писателей, и нам — дальневосточникам — довелось с ним встречаться в Москве.

В 1936 году, когда я, окончив литературный факультет Иркутского пединститута, приехала в Хабаровск и поступила литконсультантом в Дальневосточное правление Союза писателей (так оно тогда называлось), а затем стала работать в редакции журнала «На рубеже» (сейчас «Дальний Восток»), Фадеев был уже главным редактором, вернее, он подписывал журнал, хотя сам уже был в Москве. В 1937 году в журнале у нас печаталась четвертая часть его знаменитого романа «Последний из удэге», но редактор был уже другой. О Фадееве много и часто говорили у нас в редакции. Поэты Вячеслав Афанасьев, Анатолий Гай, Семен Бытовой переписывались с Фадеевым, рассказывали о встречах с ним, о совместных поездках по Приморью, и мне было как-то удивительно и странно, что они называли его просто Сашей Фадеевым…

Увидеть Фадеева было давней моей мечтой. Помню, еще в 1947 году, когда я возвращалась из Ленинграда с географического съезда, на который была избрана делегатом как участница экспедиции в центральную часть Сихотэ-Алиня, на обратном пути, остановившись в Москве, я заходила в Союз писателей. Материалы об удэгейцах, собранные во время экспедиции, работа над переводом повести Джанси Кимонко, некоторые мои наблюдения, вопросы дальнейшего развития культуры малых народностей — все это меня волновало, и я хотела посоветоваться с Фадеевым — ведь он продолжал работать над своим романом «Последний из удэге» и, следовательно, ему тоже интересно будет узнать, думала я, какие процессы сейчас происходят в жизни малых народов Дальнего Востока.

Но в Союзе писателей мне сказали, что Александр Александрович собирается в заграничную поездку и очень занят… Так что встреча с ним тогда не состоялась.

Но вот, спустя три года, Фадеев сам вызвал меня для беседы. Я не ошиблась в своем предположении. Это можно было понять по первым его словам:
— Товарищи мне рассказывали о вас. Вы пишете об удэгейцах? Скажите, что собой представляют хорские удэгейцы в этническом смысле? Ведь они, насколько мне известно, меньше других подвергались иноземному влиянию и вообще жили обособленно. Сколько лет прошло, как они забросили свои кочевья?

Фадеев подробно расспрашивал меня, каким транспортом пользуются жители Гвасюгов, приходят ли к ним сородичи из Приморья, общаются л и они с тернейскими удэгейцами, с бикинскими, иманскими. Заинтересовался грамотностью населения.

Александр Александрович слушал меня с вниманием и лишь изредка прерывал вопросами:
— Расскажите о Джанси Кимонко. Мне кажется, я видел его в Ленинграде. Он ведь учился в Институте народов Севера?

Фадеев сам начинал говорить, но потом, умолкнув, опять слушал. Должно быть, мысли его уносились на Дальний Восток, в тайгу, к тропам его партизанской юности. Не знаю, во всяком случае, лицо его стало озабоченным и даже грустным. Заметив это, я сказала, что удэгейцы просили меня передать ему привет и что один из них (был в Гвасюгах такой охотник-книголюб Василий Кялундзюга) уже несколько раз напоминал мне об одном и том же: если увидите писателя Фадеева, узнайте, почему он назвал свой роман так — «Последний из удэге»? Как это понимать: «последний»?

Фадеев улыбнулся, потом заговорил о своем романе, работа над которым у него затянулась на долгое время. Говорил о чрезмерной загруженности, о том, что вынужден много ездить, выступать с докладами, представительствовать на международных конгрессах и писательских форумах. Для творчества остается слишком мало времени.
— Но я вернусь к роману «Последний из удэге». И на Дальний Восток обязательно приеду! — твердо пообещал он. — Мне просто необходимо побывать в родных местах. Не только для романа, но и по зову своей души…

Он сказал, что намерен ввести в роман новые лица, упомянул Сергея Лазо, вспомнил о Косте Рослом, с которым вместе партизанил.
— Просто не могу себе представить, что до сих пор не написал о нем ни строки… Геройский был парень, наш поэт-партизан!

Из беседы с Фадеевым я поняла, что он собирается переписывать, основательно перерабатывать свой роман. «Последний из удэге» он начал писать, будучи совсем молодым, шел по горячим следам событий, стараясь охватить своим взглядом широкое поле жизни, обновленной революцией. Не все еще отстоялось тогда.

Название «Последний из удэге» возникло не без влияния Фенимора Купера, как сам он сказал об этом. И хотя Фадеев говорил, что замысел его не мог родиться в столь молодые годы без «Последнего из могикан» Фенимора Купера, но в названии, наверное, должен быть дух полемичности.

К сожалению, роман, как мы знаем, остался незавершенным. И все же огромное его значение в советской литературе неоспоримо.

Вспоминая сейчас, по прошествии многих лет, ту беседу с Александром Александровичем Фадеевым, я думаю о том, как важно было для него в пятидесятых годах оказаться на Дальнем Востоке. Но этого не случилось…