А Б В Г Д Е З И К Л М Н П Р С Т У Ф Х Ч Ш  
Кимонко ДжансиКлипель ВладимирКононов ВикторКоренев ВладимирКузьмин ГеоргийКулыгин ПётрКучеренко СергейКялундзюга ВалентинаКомаров ПётрКабушкин НиколайКазакевич ЭммануилКазакова РиммаКовалёв ЮрийКозлов ГеннадийКомар ИринаКопалыгин БорисКостенко ИринаКостюк НатальяКохан Евгений

К

Кимонко Д.

КИМОНКО Джанси Батович

Зачинатель удэгейской литературы родился в 1905 г. на берегу Сукпая, реки, впадающей в Хор. Долго и настойчиво учился на подготовительном отделении техникума народов Севера в Хабаровске, Институте народов Севера в Ленинграде, был слушателем Центральных курсов советского строительства. Литературная деятельность началась в Институте народов Севера. В 1936 г. он написал первое произведение — рассказ «Бата», вошедший позже в его повесть «Зарево над лесами»; тогда же он стал слагать стихи, ставшие вскоре народными песнями.

В 1948-1950 гг. в журнале «Дальний Восток» были напечатаны повести «Зарево над лесами» и «Красное знамя», созданные в творческом содружестве с писательницей Ю. Шестаковой. Затем эти повести были объединены в произведение «Там, где бежит Сукпай». Она неоднократно издавалась в нашей стране на языках народов СССР, за рубежом.

6 июня 1949 г. трагически погиб.

Из книги «ТАМ, ГДЕ БЕЖИТ СУКПАЙ»
Перевод Юлии Шестаковой

ИСПЫТАНИЕ

Я начал помнить себя, когда мы жили еще возле устья Большой Болинку. Было жаркое лето. Вижу, как сейчас, по берегам реки обгоревшие горы. На склонах торчат остатки гранитных скал. Они напоминают человеческие фигуры. Огромные пни после пожара чернеют, будто медведи. С вершины горы хорошо видно вокруг. Посмотришь вверх по реке — блестит, переливается на солнце вода, взглянешь вниз — темнеет и пенится. Сколько раз, бывало, забравшись на вершину сопки, я швырял в воду камень за камнем. Я и теперь люблю эти сопки, хотя они долго загораживали от мира жизнь моего народа. Наша юрта, покрытая корой, стояла на берегу реки. Это была старая юрта и единственная на сотни километров вокруг. Внутри берестяные подстилки, на которых спала вся наша семья. Посредине всегда горел костер.

Мы со старшим братишкой Канси любили сидеть на косе. Вырезав из бересты фигурки лосей, Канси ставит их в ряд, а потом мы по очереди стреляем в них из лука. Мы играем так тихо, что слышим все, что делается вокруг нас. Мать шьет отцу для охоты хэйги, бабушка делает чумашки. Они переговариваются между собой, смеются над тем, что дядя Ангирча долго выстругивает черенок остроги. Ангирча меж тем напевает:

Делаю себе острогу.
Будет она прямая, как стрела,
Будет с одного удара ленка доставать.
Делаю себе острогу…

Дедушка не любит, когда кто-нибудь заранее пророчит удачу; он считает это хвастовством, потому-то он и ворчит сейчас, обтесывая лодку:
— Сделаешь себе острогу мальков ловить, хвастун.

Время от времени до нашего слуха доносится голос Яту. Это жена Ангирчи. Она еще совсем молодая. Сидит рядом с матерью, теребит зубами сухие жилы сохатого, делает нитки и сердится. Ей давно уже надоело это занятие, хочется отдохнуть.

Кончив делать чумашку, бабушка кричит мне:
— Бата! Принеси воды. Живее беги.
— Ну, если молодец, то сбегаешь за один мой вздох, — замечает Ангирча, подошедший к шалашу.

Он глубоко и шумно вдыхает воздух, расправив плечи. Тем временем я бегу к берегу. Медные бляшки, нашитые на спине моего халата, звенят: куланги-куангя, куланги-куангя… Забредя по колено в воду, черпаю. Вода холодная. Ломит ноги. Кажется, мозг в костях вот-вот треснет. Изо всех сил я мчусь обратно. «Не порвитесь, жилы мои, уцелели бы кости мои». Подбегаю к шалашу, вижу, Ангирча дрыгает ногами, лежа у входа, не дышит — меня ждет.

 — О, ах! — выдохнул наконец и засмеялся.
— Ну и молодец наш бегун, за один вздох бегает.
— Пей, бабушка, — я протягиваю чумашку с водой.

Сделав глоток, она вдруг подбрасывает кверху чумашку и ловит на лету светлые капельки, говоря:
— У-у… вот такой большой расти. Когда вырастешь, будешь стрелять лосей. Будешь тогда приставать к берегу, оставляя капельки лосиной крови на земле. Бабушка снова берется за работу. Солнце уже зацепилось краешком за вершину горы.

Скоро вечер.

 — Яту! — кричит дедушка.
— Не пора ли готовить чумизу?

Схватив банку, Яту бежит к реке. Банка брякает: кофилонг-кофилонг-кофилонг… Какой яркий костер горит под открытым небом! Мы подкладываем в огонь сухие ветки, чтобы вода в котле скорее кипела. Мне нравится наблюдать, как Яту готовит ужин. Вот уже вода в котле закипает. Крупинки чумизы в ней вихрем вьются, мелькают. В руках у меня чашка наготове.

 — Яту-у… Когда же ты снимешь котел с чумизой?
— Грешно так, обжора, — отвечает Яту, — потерпи.

Я вижу, как на котле загорается сажа. Черные бока его покрываются искрами.
— Ай, ай, сгорит котел! Снимай его скорее!

Яту молчит, смотрит на меня. Выстругав палочку и помешивая ею в котле, говорит:
— Чудак ты. Это лебединые стаи. Смотри. Вот пойдут они вверх — значит, будет много зверя и рыбы, удача будет. А пойдут вниз — голод наступит.

Сняв котел, она разливает в чашки суп из чумизы. Это кушанье мы едим каждый день с тех пор, как отец отдал купцу восемь соболей за мешок крупы.

 — Канси, давай заметим, кто быстрее съест, — говорю брату. Но он не слушает меня. Ест так же, как взрослые, молча и не торопясь. Я вылавливаю палочками отдельные крупинки и тоже молчу. Поймав желтую крупинку, думаю: колонка убил; поймав темную, радуюсь: соболь попался.

После ужина дедушка и Ангирча отправляются на лосиную переправу. Они идут караулить зверя. Медленно сгущаются сумерки. Под крышей шалаша уже успокоились мухи, покрыв черным налетом бересту.

В ушах стоит беспрерывный звон — комары не дают покоя.
Все сидят вокруг очага. Где-то, слышно, стреляют.
— Ага! — восклицаем мы разом с Канси.
— Отец лося убил!
— Что вы болтаете? — встрепенулась бабушка. Она тоже не любит заранее говорить об удаче.
— За такие слова меня бы в детстве из юрты прогнали.

Подперев рукой подбородок, она рассказывает нам про свою жизнь. Едкий табачный дым плывет из ее длинной-предлинной трубки.

 — Раньше-то мы и зимой и летом одну рыбью да звериную шкуру носили. Без единой чашки чумизы зимовали. Зато никто нас не трогал. А теперь вот чужие купцы донимать стали…
— Бабушка, а я уже родился в то время?
— Глупый… Ты тогда еще в сказке жил.

Я зеваю, а она говорит обо мне матери:
— Наш бата совсем цепенеет, как бабочка, занесенная ветром.
— И прикрывает меня полой своего халата.
— Вот вырастешь, будешь изюбриное сало добывать. Спи, бата, спи…

ПЕРВЫЙ ХАРИУС

Ой, какой день длинный летом! Я бегаю по косе, гоняюсь за бабочкой. Бегаю, кричу: «Бабочка, сядь ко мне! Бабочка, сядь ко мне!» Хочу ее поймать, она улетает. Тогда я беру ветку и размахиваю ею направо, налево, пока не прихлопну жертву. Вот уже много бабочек наловил. Что с ними делать? Запрягаю в лодочку, привязав одну бабочку к другой. Точь-в-точь собачья упряжка. А куда ехать? Конечно, промышлять.

Что-то жужжит над моим ухом. Кто это? Ах, это жук-дровосек. У него длинные-длинные усы; я хватаю жука за усы, кладу в лодочку и скачу домой. Там, вырезав маленький бубен из бересты, заставляю жука шаманить. Перевернутый на спину, он лежит в лодочке, перебирает лапками, держа берестяной бубен.

 — Дынг, дынг, дынг, дынг! — кричу я. — Курите багульник, зажигайте душистую траву!

 — Вот непоседа, — говорит мать, а Яту, вышивая узор, напевает:

С бубном пляши, не смущайся,
С бубном играй, не смущайся.
Ну, такунг-такчи,
Ну, якунг-якчи.
Как следует играй,
По старинке начинай.
Ну, такунг-такунга,
Ну, якчинг-якчинга!

Как-то раз я поймал большого махаона, привязал его за ниточку и хотел присоединить к упряжке, но бабочка вырвалась и полетела с ниткой за реку. Я погнался за ней, бежал до тех пор, пока вода не подошла к горлу. Я схватил нитку и упал.
— Бата тонет! — закричала мать.

Вместе с бабочкой я был вытащен из воды. И вот сижу голый, завернувшись в халат матери, ожидаю, когда высохнет моя одежда.
— Ты, я вижу, много бегаешь зря, — сказал мне вечером дедушка. Я подошел к нему, чтобы посмотреть, как он будет ковать железо, пристроив кожаные мехи к огню.
— Помогай мне.

Я начинаю работать так, что моя голова раскачивается из стороны в сторону. Дедушка кует острогу.

«Хорошо бы и мне получить снаряжение. Стал бы промышлять понемногу», — думаю я. 
— Дайте мне острогу.

Дедушка сделал мне маленькую острогу — с расчетом, что она будет вполне хороша для малявок. Но ведь обидно охотиться за малявками.
— Дедушка, а я смогу своей острогой тайменя добыть?
— Ха, ха, ха! — смеется Ангирча.
— Если ты добудешь тайменя, так я съем его, поджарив на своем собственном мизинце.

Ангирча пришел подправить свой нож. Он издевается надо мной, а дедушка молчит, смотрит на раскалившееся докрасна железо. В руках у него маленький топорик, сточенный почти до самого обуха. Он бьет им по железу так, что искры брызжут во все стороны. Закончив ковать, он говорит мне:
— Пойдем шесты рубить. Бери свою острогу.

на рыбацком стане

На спине у дедушки деревянная птица; она привязана к поясу. Я спрашиваю, что за птица села к нему на спину.
— Это дух моего позвоночника, — отвечает дедушка.
— Я ношу ее для того, чтобы спина не болела.

Вниз по реке хорошо плыть. Мы плывем у самого берега. Дедушка учит меня бить острогой рыбу, подцепив сразу одного за другим двух коньков.
— Теперь промышляй один, — говорит он, оставив меня на косе. Сам он отправляется дальше, к зарослям тальника.

И вот я один. Колю острогой мальков, складываю их в свою крошечную оморочку. Целый день я ходил вдоль берега, высматривая добычу. Маленькие пескарики, ленки, налимчики проплывали стадами, щекоча мои ноги. Так я дошел до залома. Взобрался на бревно и смотрю в воду. Вода светлая. Видно всё, что лежит на дне. Опять идут мальки. Но вот, распустив плавники, важно плывет хариус. Я изо всей силы бью в него острогой.

Попал!

От удивления дедушка раскрыл рот, когда увидел в руках у меня большого хариуса с кровавыми следами удара.
— Так вот каков тот человек, который будет кормить меня на старости лет! — дедушка ласково потрепал меня по плечу.

А через час, подойдя к юрте, он возбужденно заговорил с бабушкой:
— Наш мальчик хариуса поймал. Давайте попробуем первую талу из его рук. Уже на ходу я проглотил один кусочек талы, выбежав из юрты. Обрадованный тем, что завтра у меня будет настоящая острога, я кувыркался на песке.