А Б В Г Д Е З И К Л М Н П Р С Т У Ф Х Ч Ш  
Чернявский АлександрЧинарева Тамара

Ч

Чернявский А.

ЧЕРНЯВСКИЙ Александр Григорьевич

Родился 9 июля 1936 г. в с. Данила-Ивановка, на юге Украины. Потом учился в сельскохозяйственном техникуме. Приобщился к журналистике, стал печататься в районной и республиканской газетах. После окончания факультета журналистики был приглашен на работу в редакцию газеты «Молодой дальневосточник». К этому времени относятся первые пробы в литературе: писал новеллы, рассказы, фельетоны, но остался верен документальной прозе, литературной критике. В 2003 г. за книгу очерков «Неслучайные встречи» получил премию администрации Хабаровского края.

Член Союза писателей России. Живет в Хабаровске.

ИЗ КНИГИ «НЕСЛУЧАЙНЫЕ ВСТРЕЧИ»
Владимир Иванович КЛИПЕЛЬ

Есть люди, которых можно уподобить эталону: настолько точно и выпукло они определяют самые существенные национальные признаки своего народа. Это корневые люди любой нации. «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет» — не только ёмкий художественный образ, но и некая генетическая формула, которую можно долго разгадывать.

Самый, пожалуй, доступный в этой расшифровке пример — Василий Макарович Шукшин, не только подлинно национальный писатель, но и истинно русский человек. Тот самый, корневой. Далее в ряд этот можно ставить и другие фамилии, необязательно писательские. Хабаровский писатель Владимир Иванович Клипель, мне кажется, — человек этого рода. Мое долгое с ним знакомство всё больше в этом убеждает и радует. Радует, что такие люди-глыбы есть среди нас, хотя огорчительно признавать — это натура, уходящая из нашей жизни. С таких размышлений и началась эта беседа с ним.
— На девятом десятке жизни у человека есть свои истины, печальные и светлые. И есть ответ на вопрос: что такое жизнь человеческая, не так ли, Владимир Иванович?
— Судьба у каждого из нас своя, складывается она исходя из сложившихся обстоятельств и того, как человек в них разбирается. Жизнь — это череда этапов: детство, юность, зрелость и старость. И если один из них был из жизни кем-то выдернут или саморазрушен — тюрьма, условия пребывания в гиблых местах по собственному выбору, — то ничего хорошего не получится. Человек, не познавший прелестей детства, родительской любви, — уже непоправимо ущербный, он до конца своих дней будет чувствовать свою неполноценность.

В моей жизни был период — целых семь лет — военной службы, годы войны, когда весь народ страдал от бесчисленных смертей, разрухи. Не обошло это и меня. До сих пор чувствую утрату семи лет на чуждое мне дело, утрату невосполнимую.
— Так ведь на войне у вас случилось чудо — любовь…
— Казалось бы, какая могла быть любовь в окопах, по колено в грязи? Но в конце войны я встретил свою судьбу, и вот уже пятьдесят шесть лет мы живем вместе, вырастили четверых детей, есть внуки и правнуки. Все, что людям предназначено, нас не миновало. Жена — моя Марийка — с первых дней приняла на себя заботу о детях. Я никогда не поднимался к ним среди ночи, она мне этого не позволяла. Она была опорой в семье, воспитывала детей. Моя забота — чем детей накормить, мое дело — тяжелая мужская работа по дому: натаскать воды, нарубить дров… Женщин считают слабым полом, но как ни странно, моя жена поддерживает меня при временных упадках духа. Четверо детей давно выросли, три сына, как и я, не курят, не пьют, не сквернословят, работают, все заботливы по отношению к нам. Что еще надо?
— Вы прошли три войны, начиная с Финской; как часто вспоминаете эти годы сегодня? Что это было в вашей жизни?
— Забыть войну невозможно, эти окопы, блиндажи, обстрелы, смерть и кровь.

У меня были штабные должности, да только работа с документами оказывалась на последнем месте. Даже ночами не вылезал из окопов — все оборонительные работы велись в темное время. А всякие проверки? Война почище любой академии, многое пришлось переоценить и переосмыслить — понять психологию человеческой души, предвидеть поступки и избежать ошибок. У меня почти не было конфликтов, потому что рано понял в чем их суть. Вот, скажем, сделали тебе за промах втык по службе. И сразу обида, взыграло самолюбие, возникла вражда… А ведь командир тоже человек, у него бывает плохое настроение. Решение — проще пареной репы. Выслушал взбучку и — «молодой, глупый, исправлюсь». И дело с концом. Взаимоотношения в армии определяются уставом, исполняй его, и ты — святой. Мои обязанности штабного офицера на войне, повторюсь, были не в разработке лавины бумаг, для этого есть писари, а в организации взаимодействия в помощь командирам. Потом, война дала мне возможность написать ряд книг: «Медвежий вал», «Испытание на верность», «Солдаты Отечества» и другие.
— А как вы оказались в литературе, когда начали писать и почему?
— Когда я понял, что двух курсов художественного техникума недостаточно для воплощения событий войны в живописи, тогда и обратился к слову. Трудно было начинать, не раз возникало желание бросить писанину, но меня вовремя поддержал маршал Малиновский, которому я отдал свою рукопись на суд. До сих пор это помню. Сожалею, что сегодня серьезную военную литературу подменило криминально-уголовное чтиво. За годы войны я насмотрелся столько разных смертей, что не бегу из любопытства смотреть на задавленного машиной посреди улицы. Но я, старый человек, глядя на экран, просматривая газеты, насыщенные всякого рода убийствами, порой ловлю себя на мысли, что и сам я готов к этому. А что спрашивать с подростков, которых пичкают убийствами? Кем они станут? Бандитами с кошачьей жестокостью.

Впрочем, давайте о литературе. Она стала для меня смыслом жизни. Кто познал муки и радость словотворчества, не оставит это занятие до гроба. Теряю слух, зрение, едва через лупу разбираю строчки, а оставить письмо, живопись, рисунок, резьбу — не могу. Вот вижу вроде бы мелочь, пустяк — широкий белый снизу лист, похожий на кленовый, а припоминается «серебристый тополь», о котором когда-то рассказывал Н. В. Усенко, встречи с ним, разговоры. Чем не новелла? Вот и пишу. Готового накопилось много, в этой работе горение моей души, а понадобится ли это кому — дело десятое. Мне это нужно для полноты своей жизни, а не для денег.
— Может быть, для этого вам и понадобилось одиночество? В почтенном возрасте вместе с женой переселились за город, живете в деревенском доме, покинув цивилизацию. Так жить ведь еще и нелегко, особенно в вашем возрасте.
— Дело не в одиночестве, я его не ощущаю, в отшельники меня не тянет. Просто пришло время, которое ограничивает мое общение с людьми. Слух потерял, разговаривать трудно, можно что-то брякнуть не в лад, насмешить, попасть в глупое положение. Потому и сторонюсь, избегаю разного рода собраний. Сидеть чурбаном и ничего не понимать — ни к чему. Такое получилось одиночество. Но от жизни я не оторван, интереса к ней не потерял, всегда на столе газеты, телевизор смотрю.

В деревне чувствую себя привольней, чем в городе, в любой момент можно выйти на улицу. Собака залаяла — надо поглядеть на кого, кошка за дверью вякнет — впустить надо; дров принести, мусор выбросить, просто посмотреть на белый снег, мороз ощутить. Еще снег не сойдет, а мы видим здесь первые цветы — адонисы, суету воробьиную наблюдаем. Надоест сидеть за пишущей машинкой — берусь за резьбу, она обычно снимает всякие стрессы: руки работают, заботы отступают, легко думается. Когда-то профессор академии художеств Чистяков говорил нам: прорисуй натуру сто раз — и всё будет выходить красиво и просто! Вот и я режу фигурки зверюшек в разных позах, и каждый раз вроде бы всё проще и лучше получается. Герой уральского сказочника Бажова учился лапти плести и дошел до такого совершенства, что они были нарасхват. Пока память мне не отказывает — пишу, предпочтение отдаю коротким новеллам. К сожалению, как и многие писатели, складываю на полку, публиковаться негде, даже без гонорара. Иногда приходится влезать в журналистику со всякими проблемами.

 — Ваши выступления в печати обычно резковаты. У вас свой взгляд на явления, вы умеете показать проблему по-своему, настойчиво и не всегда лицеприятно.
— В любых обстоятельствах человек должен оставаться членом своего общества, гражданином. Именно так каждый народ формировался многими столетиями, создавал свою религию, культуру, нравственные ценности, образ жизни. Пренебрегать этим — грешно. Не люблю перевертышей, людей, склонных к мимикрии.
— Так ведь жизнь стала какая-то непонятная, перевернутая с ног на голову.
— Беда прежней власти была в том, что всю энергию русского народа она распыляла на других, все для нас были братья по классовому признаку. Что получилось? Россия стала донором для всех, не получив взамен ни братской дружбы, ни уважения.
— Каким же было прошедшее десятилетие нашей новой, послесоветской истории, как вы его оцениваете?
— Когда возникают обстоятельства, не позволяющие человеку нормально жить, развиваться — накапливается энергия сопротивления. Приходит момент, и народ меняет систему, условия жизни. Это те самые «бессмысленные и беспощадные русские бунты», по Пушкину. Я не очень верю в искренность этих его слов, они, вероятно, были вызваны обстоятельствами, при которых ему нельзя было сказать правды. Он понимал смысл и причину бунта, ведь смог же он оценить «барство дикое» в деревне!

Последнее наше десятилетие, по-моему, было периодом накопления этой протестующей энергии. Только проявилась она по-своему — в пьянстве, воровстве, разбое. Хотя народ продолжает еще верить в перемены к лучшему.
— Вас беспокоит сегодняшняя жизнь, дела родного края? Судя даже по последней вашей книге «Амурское ожерелье», вы озабочены проблемами реки-кормилицы…
— Увы, с Амуром, похоже, случилась большая беда. Мы так преуспели в ограблении богатств этой реки, в ее загрязнении, отравлении, что былого не вернуть. Подорвана ее жизненная сила.

С пристрастием слежу за тем, что происходит в крае. Кому, к примеру, понадобилось оголять морское побережье, почему на переселение людей с Севера деньги находят, а для обеспечения там нормальной жизни — нет? Из недр Аяно-Майского района берут тонны золота, платину, а деревни, в которых обитают какие-то две тысячи человек, там ветшают, приходят в запустение. Почему в старину удалось быстро заселить Приамурье? Да потому, что под боком была рыбная река: рыба занимала в рационе питания главенствующее место. Кого сейчас привлечет пустой Амур? Мало того, теперь и от морской рыбы отдаляемся. Не приживается у нас фермерство, не возвращаются пахари на землю. Да и чем пахать-убирать, за что купить тракторы, технику? Неужто не найдется новый Столыпин? Лошадок вывели, так почему бы нашим заводам не взяться за производство дешевого простого трактора, чтоб подвезти на подворье дров, сена, воды. Поработал бы человек и на себя, и на нас с вами.

Как приостановить беспробудное пьянство многих потерявших цель в жизни? Как привлечь молодежь к полезному труду? Меня поражает бесстыдство мужей с сединой в бороде, оценивающих наших девушек на предмет красоты. Гонят их на подиумы полуголых, ценя не личность, а лишь телеса, вербуют на роль проституток в зарубежье. Ведь это прямой подрыв жизненных сил народа!

Грустно это видеть. Идет планомерный откат России на исходные позиции, откуда начала она движение «встречь солнцу». Энергия народа подорвана, высокие цели осмеяны… Цели правительства неизменны — выколачивание налогов. Путь ошибочный: жить одним днем, не заглядывая в будущее.

Просты и понятны жизненные истины Владимира Ивановича Клипеля. Он сумел пройти с ними свой путь правдиво и честно. Каждому бы так…

Последнее интервью Павла ХАЛОВА

Павлу Васильевичу Халову, будь он жив, исполнилось бы семьдесят два года. Он родился в сентябре 1932 года в Ленинграде, умер одиноко в опустевшей хабаровской квартире в ноябре 1999-го…

Он жил шумно, со скандалами, противоречивыми поступками, за которые платил немалую цену. Откуда он взялся такой? Кудрявый, разговорчивый парень оказался в 1953 году в хабаровском угрозыске, уже имея за плечами опыт непростой жизни. Он рассказывал однажды, как участвовал в разборе архивных завалов своего ведомства и украдкой листал дела репрессированных… Лет через десять все это ему пригодится. Когда засядет за свою, на мой взгляд, лучшую книгу — многоплановый роман «Последний циклон». Тогда мы и познакомились — Халов нередко забегал в редакцию краевой «молодежки» то с новыми стихами, то «просто потрепаться»…

Был он по натуре лириком, романтиком, этому оставался верным и в своих прозаических произведениях. Их названия красноречивы: «Всем, кто меня слышит», «Иду над океаном», «Пеленг — 307», «На краю земли»… Халов очень соответствовал духу своего времени, помогая обществу формировать идеал нового человека, устремленного, не терпящего компромиссов, радеющего за общее дело. Как многие литераторы, он не избежал подобного искушения. Спустя годы не очень охотно вспоминал некоторые свои книги, но всегда тепло говорил о «Последнем циклоне», принесшем ему известность.

Долгое время мы жили соседями, нас разделял всего лишь Амурский бульвар, а соединял магазин «Гастроном», где мы, делая покупки, встречались часто. Если рядом с магазином стоял потрепанный зеленый «москвич», значит, Павел Васильевич отоваривался в «Гастрономе». На выходе у кассы выглядело это так: под мышкой — булка хлеба, в руке — банка овощных консервов, в кармане брюк топорщилась бутылка с вином. Иногда все это плюс вермишель, сахар или горох находилось в потерявшей цвет авоське. Никакого значения Халов не придавал своей «писательской» внешности, галстук носил редко, по особым случаям.

Признания, славы, пусть даже в пределах дальневосточной окраины, у него было много. Читательской и официальной: в пятьдесят лет получил орден Дружбы народов — за заслуги в развитии литературы. Литературные семинары молодых авторов в Хабаровске без Халова не обходились; как правило, он возглавлял секцию прозы. Молодые тянулись к нему. Он появлялся в качестве телевизионного обозревателя журнала «Дальний Восток» и в этой роли весьма преуспевал. Но затем исчез с экрана и на время затерялся.

В своей жизни Павел Васильевич нередко совершал весьма неоднозначные поступки: одни приводили в восхищение, другие многих разочаровывали. Он нередко выступал инициатором писательских разборок, а сам в таких ситуациях ничего не выигрывал. Он даже объявлял о своем выходе из рядов писательской организации и жил-творил сам по себе. Многие коллеги с ним даже не здоровались.

Года за три до своей смерти он позвонил: «Меня все забыли, давай поговорим». Я собрался в гости к Халову, не зная, что это будет его последнее интервью нашей газете. Об этом и расскажу.

Дверь мне открыл постаревший человек. Большая, с высокими потолками квартира давно потеряла былой уют. Тусклые стены, затененные старыми шторами широкие окна, поскрипывающий пол… Он жил один, похоронив жену, дети «разбежались по своим углам». Мы сидели за разболтанным журнальным столиком, пили чай, и я слушал сумбурные его монологи, перескакивающие с одной темы на другую. Спросил его, что произошло, почему он стал затворником.

Свое молчание он объяснил тем, что из всей «кутерьмы», как он выразился, вынес убеждение: союз писателей мертв, поскольку действовал по министерскому образцу. По принципу единогласия. Недовольство рядовых его членов копилось годами, но пришла пора ощутить собственную свободу.

Мне казалось, что говорил он за других — свою свободу Халов давно отстоял и не очень страдал от «единоначалия». Он долго объяснял свой разрыв с писательской организацией именно тем, что тогда уже не было новостью. Союзный писательский стан распался на разные объединения, тот же «Апрель», но где все они сегодня? Это была констатация происшедшего, и я не совсем поверил халовскому объяснению причин разрыва. Причины эти носили иной характер — сам Халов не был лишен тех самых «министерских» амбиций, но у него не получилось.

Конечно, я знал, что Халов никуда не исчезал, что он оказался в одном из первых хабаровских кооперативов, где весьма процветал. Подбираясь к этому вопросу, спросил у него, что же стало с его последним, неопубликованным романом «Монолог», о котором многие слышали, но никто не читал. «В 1985-м он был почти закончен, — сказал Павел Васильевич, — я бы мог его издать, но как-то сел, перечитал и понял, что спешить не надо…»

«Монолог» продолжал все прежние книги Халова о героях-современниках, строителях и разрушителях советской жизни. Все те же образы, нередко узнаваемые, к примеру, жена героя Даманского — Стрельникова. Привычные перипетии, честные и не очень ясные герои.
— Взглянув на все холодными глазами, — признался писатель, — я приказал себе отложить рукопись и не писать вообще какое-то время.

Импульсивному сочинителю романов терпения хватило ненадолго. Почти готовая рукопись не давала покоя, он извлек ее из шкафа и начал переделывать, переписывать, ориентируясь на смутные ощущения наступавшего нового времени. Увы, «швы» оставались очевидными, правда жизни была нарушена. «Монолог» не получился.

Халов — писатель «расхристанный», его рукописи читать тяжело, в них нет сюжета, четкой хронологии. Вернее, всё это так утоплено в тексте, всё так размыто монологами, что сюжет надо было вытаскивать из «ткани» чуть ли не пинцетом, выстраивать, соединять главы, менять их местами. Это было под силу только весьма искушенным и опытным издательским редакторам. Одним из них был Павел Николаевич Богоявленский, превращавший толстые и разлохмаченные халовские рукописи то в повести, то в романы. Но его уже не было в живых, а оставшиеся редакторы просто не решались взять на себя подобный груз.

Как я уже говорил, в жизни Павел Васильевич был весьма активным и всегда действующим человеком. Далеко не каждый писатель, прежде чем засесть за рукопись, мог легко отправиться за героями, антуражем профессий в море, в тайгу, к людям военным, медикам. Он же охотно перевоплощался, изучал нужную ему профессию на практике, а уж потом садился за стол.
— Мне чрезвычайно интересно наблюдать процесс, участвовать в нем, узнавать, что движет человеком, когда он занят каким-то делом. Вот появилось у нас кооперативное движение в стране, разве неинтересно понять, что там за пружина такая? — говорил Халов.

Так он и оказался в одном из первых хабаровских кооперативов под названием РСК-3. У меня сохранилась запись части его монолога о работе в кооперативе.
— Кооператив был ремонтно-строительным. Я в нем занимался снабжением и возглавлял профсоюз. Там собрались строители высочайшей квалификации, один человек мог работать каменщиком, крановщиком, сварщиком, штукатуром, да кем угодно. Понимаешь, это же не люди, а золото. В шесть утра они уже были на стенах, а покидали их, когда становилось темно. Работали по 12-16 часов в сутки. Заработки хорошие? А как же! Если средний по стране был 140 рэ, и он считался тогда нормальным, то у нас зарабатывали по 1200 рублей. Мы много строили — в Хабаровске, на Сукпае, в других районах. Кооперативы не устояли, не прижились потому, считал Халов, что не было умных законов, которые регулировали бы их деятельность, не были выстроены их взаимоотношения с государством.

Хождение в кооператив было однажды закончено, но не забыто. Очередное «превращение» писателя Халова должно было отразиться в новой рукописи…
— Да я уже написал целую повесть, название пока условное — «Свет в конце тоннеля», нужен издатель, нужны деньги, но где их взять?

Спустя примерно год после той нашей беседы Халов нашел спонсора, и однажды ко мне в рабочий кабинет явился плохо говорящий на русском мужчина и положил на стол две толстые папки. «Это рукопись Павла Васильевича Халова, наша фирма может ее издать. Вы не смогли бы прочитать, дать заключение?» — спросил меня черноволосый красавец. Это была та самая повесть.

Несколько дней я читал рукопись Павла Васильевича и часто вспоминал Богоявленского… Явившемуся за рукописью спонсору ничего внятного я не сказал, посоветовав искать редактора. Редактор мог бы найтись, но кто же бесплатно согласится нынче серьезно работать над такой нелегкой рукописью? Халов к тому времени стал бедняком и жил на обычную пенсию.

В том последнем интервью говорили мы и об издательстве «Амур», пожалуй, лучшем и желанном детище Халова. Имея за плечами опыт работы в кооперативе, он организовал первое независимое книжное издательство для детей и юношества. Думаю, в нем и воплотились его прежние амбиции, в которых не без оснований подозревали его коллеги, стремление стать у руля творческого коллектива того же журнала или во главе краевой организации писателей…

В «Амуре» получилось многое: в свет вышло около семидесяти книг, авторами некоторых были дети, подростки. По его признанию, здесь тоже не обошлось без ошибок и разочарований, у издательства не было своей типографии, душили другие трудности. Он ушел из «Амура» со скандалом…

На мой вопрос о лучшей его книге Павел Васильевич ответил определенно: «Последний циклон».
— Мне за нее не стыдно, хотя она не договорена до конца, как мне хотелось. Но написана честно, в пределах того, что я смог тогда людям рассказать. Это после о КГБ стали писать много и остро, я же писал роман в 1964-1965 годах. После журнальной публикации заседала комиссия из «оценщиков», которые выясняли степень искажения действительности, с вытекающими последствиями. Но Бог меня не выдал…

Он жил так, как хотел. Это было непросто, приводило к ошибкам, заблуждениям, ссорам и разрывам. Художник, очевидно, вправе на такую жизнь. От пытался участвовать в краевых выборах, вступить в новую партию, но быстро оставил такие «шараханья». Почему он оказался в благотворительной организации «Единство», возглавляемой общаковским Пуделем, пытался объяснить так:
— Тысячи бывших зэков, выходя на свободу, нуждаются в поддержке. Без денег в кармане, людского участия они быстро возвращаются назад…

Последние годы перед смертью он жил тревожно, неуютно, беспокоясь и за себя, и за будущее страны. Говорил о том, что зло стало одолевать людей все больше, что борьба за власть, за наживу его удручает, что все это уродует народ, появились молчаливые рабы и новые наглые хозяева жизни…

Вечный оптимист и романтик оказался сломленным в конце своего пути.